♫ порнофильмы - я так соскучился

Мне было пять. Я помню вспышку ярости. И стук. Громовой, тяжёлый стук массивной вазы, сорвавшейся с постамента и пролетевшей в сантиметре от головы сестры. Потом крики. Потом тишина. А потом долгая дорога в карете с занавешенными окнами и рука няни, сухая и тёплая, которая не отпускала мою до самого конца. Конец оказался охотничьим домиком. Четыре стены, печка, дым, выедающий глаза, и лес, подступающий к самому порогу. Няня стала всей моей вселенной. Она учила меня всему, что знала сама: как растапливать печь, чтобы не угореть, как штопать дыры так, чтобы не бросалось в глаза, как отличать съедобный корень от ядовитого. Она называла меня Сианной. Сильвия-Анна умерла в тот день, когда её отпевали в фамильной усыпальнице. Я чувствовала это каждый раз, глядя на золотой кулон с васильком - единственную вещь, которую мне позволили унести из прошлой жизни.  Жизнь была простой и чёткой. Зима - колоть лёд у проруби, следить, чтобы не кончились дрова. Лето - собирать травы, сушить грибы, ставить силки на зайца. Руки быстро забыли бархат и шёлк, они узнали вес топора, жёсткость льна, коварные уколы иголки. Скучала ли я по замку? Иногда. По теплу, которое не зависело от удачно сложенных поленьев. По сладостям. По материнскому взгляду, который в памяти стал каким-то размытым.

пело сердечко и плакали гордые льды;

Потом Марта умерла. Это случилось тихо. Одно утро, и её уже не разбудить. Годы шли. Продукты, которые исправно приходили из Крессфелда, сначала стали скуднее, а потом и вовсе прекратились. Наступил момент, когда я съела последнюю лепешку, которую испекла сама и поняла, что выбор невелик либо медленно зачахнуть здесь, либо пойти на поклон к отцу. Идти назад, просить, унижаться, но страх голода и холода был сильнее. Дорога до Крессфелда заняла несколько дней. Мимо деревень, городов, останавливаясь на ночевку у тех, кто был готов дать приют и разделить еду с путником и, наконец, замок отца, громадный и зубчатый. Меня не пустили дальше привратницкой. Я ждала, стоя на каменном полу, чувствуя, как на мне залипают взгляды слуг грязной, оборванной дикарки.
Отец не принял меня. Мне передали его слова через старого дворецкого, который смотрел куда-то мимо моего плеча.

- Госпожа Сильвия-Анна умерла. Она похоронена в семейном склепе, а теперь убирайтесь, - но я задержалась у служебных ворот, не в силах уйти. Инстинкт, глубже страха, тянул меня к этим стенам и этот инстинкт привёл ко мне матушку. Её лицо, такое родное и так сильно постаревшее, дрогнуло. Она не обняла меня. Прошептала быстро, отрывисто, глядя поверх моего плеча, следя за окнами:

- Жива? Слава богам. Твоя сестра… Анна… в Вальгравии. Замужем за Сильверторном. Ищи её. Это твой единственный шанс, - она сунула мне в руку маленький, тёплый сверток - несколько монет и кусок хлеба с сыром, а затем растворилась в полутьме за ворота, не оглянувшись. Я стояла, сжимая этот сверток, понимая, что только что получила и благословение, и приговор.

Матушка не зря предупреждала меня. Отец ставил точку. А Анна – мой единственный шанс. Приходилось научиться скрываться, быстро бегать, искать сопровождение – выживать. Почти два месяца в пешем путешествии, пока я не добралась до Вальгравии. Столица была более шумная, неприветливая. Далее – путь в Ксилис, где жила Анна. Мне не составило труда найти таверну, которую матушка обозначила, как «место встречи». Вонь кислого пива, влажной соломы и человеческого пота ударила в нос. Я сжалась внутри, закуталась в платок, прошла в самый тёмный угол, к столу у задней стены, где уже сидела… она. Увидеть своё лицо на другом человеке – это как глянуть в кривое зеркало. Та же бледная кожа, те же тёмные волосы, тот же разрез глаз. Но всё было иным. Осанка. Взгляд. Руки, белые и ухоженные, лежавшие на столе без единого намёка на труд. На ней было платье из тонкой шерсти и даже в полутьме я видела, как оно дорого стоит. Она смотрела на меня с жалостью, любопытством и усталой грустью. Сестра говорила о балах, интригах, о холодном муже, которого ей подарил политический союз, о тоске в золотой клетке. Я же о тишине леса, о Марте, о том, как училась выживать. Между нами лежала пропасть в двадцать лет, вырытая одним решением отца. Мы были двумя половинками, которые уже не могли срастись. Напоследок, Анна откинула плащ, заставив меня ахнуть! Округлившийся живот, тяжёлый и неловкий под складками ткани. Она положила на него ладонь, и её лицо исказилось странной гримасой нежности.

- Он не от мужа, - прошептала она так тихо, что я почти прочла это по губам. Она схватила мою руку, шершавую, со впадинами от иголки и сжала с неожиданной силой.

- Не уезжай из города. Дай мне знать, где остановишься. Пообещай. До родов, -  её пальцы были холодными, как лёд. Я кивнула. Слова застряли в горле. Что я могла обещать? Я была нищей беглянкой, а она обречённой графиней, но в её взгляде была мольба, а  я не могла оставить ее одну в этой нелепой ситуации. Я сняла каморку в районе порта, где запах рыбы и морской воды перебивал все остальные. Ждала. Дни текли медленно. Я выходила на набережную, смотрела на корабли и думала о том, как просто купить место на одном из них и исчезнуть, но данное слово держало меня здесь.

наши тела бы могли отыскать по следам;

Он пришёл глубокой ночью. Стук в дверь был негромким, но на второй раз он был более уверенным до тех пор, пока я не открыла дверь. За порогом стоял мужчина в тёмном, простом плаще, с лицом, на котором читалась только спешка и напряжение.

- Вас просит леди Анна. Немедленно, - мы шли путаными тёмными переулками, потом вдоль сада, потом через потайную калитку в стене, о которой, я уверена, не знал даже главный сенешаль. Замок изнутри встретил меня не пышностью, а гулкой, тревожной тишиной, нарушаемой только нашим быстрым шагом по коврам. Воздух пах не воском, а чем-то тяжёлым, металлическим и сладковатым. Я узнала этот запах. Запах крови. Комната Анны тонула в полумраке, нарушаемом лишь трепетным светом нескольких свечей. Анна лежала на огромной кровати, будто утопая в кружевах и простынях. Её лицо было цвета влажного пепла, волосы, тёмные и растрёпанные, прилипли ко лбу и вискам. Она дышала часто, поверхностно, с хрипом на вдохе. Возле неё суетились две женщины - повитуха и ещё одна, с лицом, скрытым в тени. Они переглядывались, явно в какой-то панике. Анна повернула голову и увидела меня. В её потухших глазах вспыхнула какая-то довольная искра, улыбка, изнеможденная, но все же улыбка озарило ее лицо. Она слабо пошевелила рукой. Я подошла, не зная, куда деть свои грубые, неуместные здесь руки, схватив одну из них, вцепилась так, как будто от этого зависела её жизнь.

- Сианна…Ты… обещала, - она перевела взгляд на живот, на беспомощную суету женщин, и в её глазах было понимание. Полное, бездонное. Она знала. Это был конец.

- Обещай, что позаботишься о детях, им нужна мама, - я села на край кровати, не выпуская её руки. Я не знала слов утешения. Я не умела молиться. Я могла только быть рядом. Смотреть, как её тело, такое же, как моё, медленно проигрывает битву, еще слушать её прерывистое дыхание, которое становилось всё тише, всё реже.

Она умерла почти на рассвете. Просто выдохнула, и больше не вдохнула. Её пальцы разжались. В комнате наступила тишина, более страшная, чем любые крики. Повитуха закрыла ей глаза. А та, другая женщина, подошла ко мне.

- Госпожа мертва. Ребёнок тоже, - констатировала женщина. На пороге, под тенью утреннего рассвета возник высокий темноволосы юноша, который спешно раздавал женщинам показания. Ребенка, погибшего в чреве матери, умыли и уложили в кровать. Тело же поспешно вынесли из комнаты, снимая попутно окровавленные простыни. Мужчина не сводил удивленного взгляда с меня, пока не заговорил.

- Мы все сделаем, как надо, но ты должна слушать меня внимательно. Временно, пока мы не уладим свои дела, ты должна занять ее место. Ради ее детей, ради ее памяти, ради обещания ей.

В последний раз я смотрела на бледное, застывшее лицо сестры, на наше общее лицо, и понимала, что обратного пути нет. Дверь захлопнулась. Для Сильвии-Анны, для Сианны из леса, и для Анны Сильверторн. Осталась только я. Та, что будет носить это лицо.

И, надеюсь, успешно.

После того как Анну вынесли, в комнате осталась тишина другого порядка. Потом одна из служанок взяла кувшин с водой и принялась смывать с пола тёмные, липкие пятна. Вода смешивалась с ними, становилась розовой, потом ржавой, растекалась по щелям между плитами. Звук тряпки, шлёпающей по камню, был единственным, что нарушало тишину. Я смотрела, как женщины взбивают подушки, поправляют балдахин, зажигают новую свечу у изголовья уже не для неё, а для вида. Ритуал притворства начался раньше, чем я успела осознать, что меня в него втянули.

Потом они открыли дверь в коридор, а затем и вторую, ведущую в небольшой будуар. Холодный поток утреннего воздуха замка ворвался в комнату. Он гулял по покоям, трепал края занавесок, вытесняя тот тяжёлый, сладковато-металлический запах, что висел в воздухе. Этот ветер смывал следы Анны. Физически. С каждой секундой комната переставала быть местом её смерти и превращалась обратно в опрятные, богатые покои графини. Процесс был безжалостным в своей эффективности. Они подошли ко мне в конце. Пожилая женщина, как я поняла, наперсница сестры взяла меня за локоть, не грубо, но властно, и подвела к креслу у камина.

- Сидите. Не двигайтесь. Не говорите. Смотрите на свечи, - она достала из складок своего платья гребень и быстрыми, уверенными движениями расплела мои волосы - спутанные, пропахшие дымом каморки и потом страха, а затем уложила их в сложную, но строгую причёску, какую носила Анна в последнее время. Потом она протёрла мне лицо холодной, мокрой тряпицей, вытерла руки. Когда она закончила, она отступила на шаг, окинула меня оценивающим взглядом и кивнула, больше себе, чем мне. Готово. Маска надета.

- Руки у вас не аристократичные, но что имеем с тем и работаем, - добавила она, выходя из покоев.  Я осталась одна. Свет за окном крепчал, превращаясь из сизого в свинцово-серый. Где-то вдали, в глубине замка, послышались первые звуки просыпающейся жизни: глухой стук двери, отдалённые шаги, лязг засова. Мир возвращался к своей обыденности, не подозревая, что в этих покоях его ось качнулась. Я сидела в кресле, смотря на тлеющие угли в камине, и пыталась заставить себя чувствовать. Что-то. Хоть что-то. Горе? Ужас? Тоску по сестре, которую я едва успела узнать? Я думала о её руке в своей, о том, как постепенно уходило из неё тепло. Я думала о её глазах в последнюю секунду и не о страхе в них, а о странном, почти что облегчённом понимании. Она ушла, а я осталась. И теперь мне предстояло разыгрывать её жизнь.

если бы мы не забыли оставить следы;

Потом дверь открылась.

Он вошёл без стука. Просто отворил тяжёлую дубовую створку и переступил порог. Его появление не было ни торжественным, ни трагическим. Оно было… констатацией факта. Я не сразу подняла на него глаза. Сначала я увидела сапоги - добротные, почищенные, но не начищенные до блеска, с лёгким следом утренней сырости на носках. Потом тёмные штаны, простой, но дорогой дублет, накидку на плечах. Руки, опущенные вдоль тела. И только потом лицо.

Ревейн Сильверторн.

Я знала о нём из сбивчивых рассказов Анны в таверне. Холодный. Расчётливый. Воспитанный железной рукой отца в строгих понятиях долга и чести. Муж, которого она не любила и который, судя по всему, платил ей той же монетой. Но знания - это одно, а прямое столкновение совсем другое.  [float=right][/float]Он был выше, чем я ожидала. И моложе. И в его лице не было ни капли театральной скорби. Он не бросился к ложу с мертвым младенцем, не зарыдал, не стал звать слуг. Он остановился в нескольких шагах от кроватки и медленно, очень медленно окинул взглядом комнату. Мои пальцы вцепились в подлокотники кресла. Я поняла, что должна что-то сделать. Проявить какую-то реакцию. Мать, только что потерявшую ребёнка. Я покосилась взглядом на ту люльку. В ней лежало крошечное, завёрнутое в белый саван тельце. Чужое. Его черты, должно быть, были чужими и для него. Я прикусила нижнюю губу, стараясь вызвать в себе хоть какую-то влагу на глаза, хоть тень дрожи на губах, но слёз не было. Внутри была лишь сухая, жгучая пустота. Я попыталась представить горе. Представить потерю, но перед глазами вставало только бледное лицо Анны и хрип её последнего дыхания. Это было настоящее. А это ребёнок в люльке, муж у кровати было каким-то страшным, неправдоподобным спектаклем, в который я не знала, как войти. А еще казалось, что он ждал чего-то. Слов? Истерики? Объяснений? Но я была пуста. Я могла только сидеть и смотреть на него широко открытыми, сухими глазами, в которых, я знала, не было ни капли искренней печали. Лишь животный страх и полная потерянность.

- Ревейн, - лишь имя, что я не могла никак забыть, кажется, с безграмотно неверным ударением. Заметит ли он? Поправит ли он?

;she came from the forest.
this is my blood.

[float=left]О[/float]н ждал её на закате. Там, где лес встречается с небом, где его власть становится зыбкой, а её абсолютной. Громовержец. Отец богов и людей, стоял на краю дубравы, и впервые за тысячелетия не знал, с чего начать. Гера ушла час назад, оставив после себя запах мирры и тяжёлую, как свинец, тишину. Она сказала всё, что хотела. О поцелуе. О неподобающей близости. О том, что богиня-девственница, его дочь, его гордость, осмелилась прикасаться к губам другой так, как не должна позволять себе даже смертная. Он слушал. Молчал. А потом наказал дочери встретиться с ним и не потому, что поверил до конца, потому что было правильным услышать и ее.

[indent=2,1]Теперь она идёт к нему. Он слышит её шаги раньше, чем видит силуэт лёгкие, почти неслышные, но для его слуха различимые, как удары сердца. Она не торопится и не бежит. В ней нет ни страха, а исключительная текучая грация хищницы, которая знает: здесь, на границе её леса, она может позволить себе быть собой. Даже перед собственным отцом.

[indent=2,1]Он смотрит, как она выходит из-за вековых дубов. Серебряная туника, лук за плечом, волосы, собранные в небрежный узел, из которого выбиваются пряди. Артемида. Та, кого он назвал в честь самого спокойного времени года, когда даже боги отдыхают от войн и интриг. Ей не нужно ничего доказывать. Она родилась с луком в руках, помогла принять роды у матери, когда он, беспомощный, метал громы за стеной. Она выбрала безбрачие - дар своего отца, когда весь Олимп ждал от неё династии. Она ушла в леса, когда Аполлон строил города и слагал поэмы. И он позволил. Потому что в ней была его свобода и та часть его существа, которая больше всего хотела отказаться от правления всеми ими и жить своей жизнью, но не могла.

[indent=2,1]В груди разрастается что-то, чему он не даёт имени. Он, царь богов, отец героев, любовник смертных женщин, муж ревнивой богини, вдруг понимает, что не знает, как говорить с собственной дочерью. С Аполлоном проще. Аполлон - это продолжение. Его амбиции, его блеск, его жажда признания. Его сын творит, соперничает, вписывает своё имя в историю так, как когда-то вписывал он. А Артемида… Артемида — это то, что он потерял в самом себе, то есть себя. Гера, возможно, была права. О, нет, не в деталях, ему был неинтересен сам факт с кем и когда. А в том, что он позволил дочери использовать его доверие и свободу так, как ей хочется. Зевс медлит. Впервые в своей бесконечной жизни он не знает, какое слово уместно. Она не боится его грома, верно? Льстецом не притвориться она подобно ему чувствует фальшь за версту. Сказать, что он доверяет ей? Но он, правда, не доверяет ей. Сказать, что всё будет хорошо? Но он не обещает того, в чём не уверен. Тюхе он уже отослал. Запрет на встречи - это не его прихоть, а условие мира на Олимпе, который он обязан поддерживать. И он не знает, как объяснить это дочери, которая никогда не просила его о троне, о власти, о защите. Она просила только одного, возможность оставаться собой.

её выбор.
она выбрала лес. и луну. и себя.

[indent=2,1]- Я позвал тебя сюда не просто так, ты же понимаешь это, Мида?

[float=left]Е[/float]му не хотелось этого. Ни наказания. Ни этого разговора. Ни той тяжести, которая опускалась на плечи всякий раз, когда он должен был выбирать между правителем-Зевсем и ней. В груди его разливалось то самое чувство, которое он привык называть слабостью. Чувство, которое не имело права жить в груди Громовержца. Чувство, которое он давил в себе тысячелетиями, потому что верховный бог не может позволить себе любить слишком сильно. Царь должен быть справедливым. Равным для всех. Даже для тех, чей смех когда-то был единственным звуком, способным растопить лед в его отцовской душе.

Он помнил тот день, когда Гера ворвалась в его покои. Помнил запах мирры, который всегда предвещал беду. Помнил её сладкий медовый  голосок, который был и ядовитой цикутой одновременно. И все же он не поверил, не до конца. И все же Гера не лгала. Гера никогда не лгала в таких вещах. Она слишком хорошо знала, какое оружие выбрать, чтобы ранить больнее. Гнев пришел первым. Он всегда приходил первым - горячий, ослепляющий, требовательный. Он хотел кричать. Хотел греметь так, чтобы содрогнулись основы мироздания. Хотел найти Тюхе и... что? Уничтожить? Спустить с небес на землю? Наказать за то, что посмела коснуться того, что принадлежало ему? Ее. Его дочь. Его кровь. Его маленькую девочку, которая теперь... теперь была чужой. И все же, что же он от нее ожила сейчас?

Смирение пришло. Все же оно нашло путь к его душе.

Ожидание? Надежда? Страх? Или просто понимание того, что сейчас прозвучат слова, которые нельзя будет отменить. Он сделал глубокий вдох. Воздух леса, который всегда был её убежищем, сейчас казался ему чужим, холодным, неспособным заполнить ту пустоту, что разрасталась в груди.

- Прости, Мида, - сказал он, и голос его, звучал тихо, почти сломлено. - Наказаны будут обе.

Царь не имеет права на слабость. Отец  тем более.

- Таково обстоятельство, - продолжал он. - Я готов простить тебе всё. Ты должна это знать. Ты должна понимать, что моя любовь к тебе - это единственное, что не подлежит пересмотру, но ты также должна понимать, что за действием следует последствие.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Ветер, затаившийся было, снова начал шевелить листву.

- Ты сама являешься правительницей невинных девственниц. Тех, что приносили себя в жертву после потери чести и невинности. Каждую из них ждало наказание. Будь то моральное решение - уйти из жизни самой. Будь то фигуральное наказание - изгнание. Ты знаешь это лучше меня. Ты сама следила за исполнением этих законов. Сама судила тех, кто осмелился нарушить клятву, данную у твоего алтаря.

Он вздохнул.

- Дочь Зевса не изгонишь. Не заберешь у неё дар, что был дан с правом выбора и самой жизни, но наказание этому есть.

Он замолчал. Собрал в кулак всю свою волю, всю свою решимость, всё то, что делало его верховным богом, и посмотрел ей прямо в глаза.

- Вы не сможете подходить друг к другу. Таков мой наказ.

Он поджал губы, не сводя взгляда от глаз своей луноликой дочери.

- Мида, я люблю тебя, - сказал он, - Я надеюсь, что ты поймешь меня.